О великой иллюзии и философии Другого
Александр Филоненко / Фото из личного архива
КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ
Имя: Александр Семенович Филоненко
Дата рождения: 18 октября 1968 года
Профессия: украинский православный теолог, публичный интеллектуал, доктор философских наук
Мы продолжаем разговор о будущем Украины и мира с известным богословом Александром Филоненко. Почему утопия возвращается в наш мир? Можно ли оставаться человеком в концлагере? Для кого в Ватикане к папскому столу впервые в истории подавали кошерную еду? В нашем интервью вы получите нетривиальные ответы на эти и другие вопросы.
НОВОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ
Реабилитация религиозности в современном мире позволяет некоторым заявить о наступлении Нового Средневековья. Этот тезис парадоксальным образом одновременно и верен, и нет. Общие рассуждения на эту тему строятся следующим образом: сперва был модерн, потом постмодерн, и что-то, очевидно, последует за ним. Давайте назовем это «что-то» метамодерном.
На мой взгляд, термин «Новое Средневековье» намного лучше описывает происходящее, чем «метамодерн». Философ Николай Бердяев придумал его в любопытных обстоятельствах «рубежа эпох». Традиционно считалось, что утопии неосуществимы. Однако, по мысли Бердяева, 30-е годы ХХ века показали, что утопии могут воплощаться в жизнь.
Вот только ничего хорошего от этого ждать не приходится, воплощенные утопии никому не нравятся. В этом смысле концепт Нового Средневековья — ответ на надвигающийся ужас утопизма. Сегодня мы можем говорить уже не о бердяевском Новом Средневековье, а о каком-то «новом Новом Средневековье».
УТОПИЯ ПАВЛА МАКОВА
Средневековье возвращается, но — не так, как в начале прошлого века! Я, например, даже знаю одного украинского «нового утописта» — это харьковский художник Павел Маков. 10 лет, если не больше, он создавал масштабный проект, разворачивая художественное пространство, частью которого стала книга под названием «Утопия».
Мы привыкли к тому, что утопия — это что-то далекое и несбыточное, и вдруг оказалось, что она всегда очень близко, всегда где-то рядом с нами. Маков сделал очень занимательную вещь: он попросил друзей за границей отправлять ему в Харьков письма. Но вместо страны Украина писать UtopiA (UA).
Удивительное дело, но письма в страну Утопия доходили… Раз они были отправлены и получены, значит, такая страна действительно существует. Находится она по харьковскому адресу, в мастерской Павла Макова. Утопию можно обнаруживать по-разному. Можно так, как придумал Маков, а можно — как это сделал французский философ Мишель Фуко, противопоставив утопии гетеротопию.
ГЕТЕРОТОПИЯ: УТОПИЯ БЕЗ ИДЕОЛОГИИ
Если утопический модерн — это собирание смыслов вокруг несуществующего, то постмодерн — это гетеротопия, открытие множественных реально существующих мест. Гетеротопия представляет жизнь как мультиверсум, как немодернистский способ собирания культурных пространств. То есть гетеротопия — это новая утопия, но без идеологии.
Жизнь, демонстрируя открытость вертикали, разворачивается не вокруг каких-либо «-измов», а вокруг событий. А ведь именно на языке событий с человеком разговаривает Бог. Обратите внимание — Бог разговаривает! Поэтому для современного человека Бог в первую очередь — это «Тот, к кому стоит обратиться». По самым разным поводам: сталкиваясь с жизненными проблемами, природными катастрофами, войнами, люди начинают молиться. У них много просьб. При этом, молясь, люди осознают, что Бог не ответит им немедленно.
Считается, что Он вообще отвечает нам крайне редко, да и то — если мы сильно попросим. Ну и, конечно, мы рассчитываем на тот ответ, который нас устраивает. Однако по-настоящему диалог с Богом начинается тогда, когда ты понимаешь: Бог отвечает сразу, отвечает даже тогда, когда Его не спрашивают, и содержание ответа может не совпадать с твоими ожиданиями.
ВЕЛИКАЯ ИЛЛЮЗИЯ ЦИВИЛИЗАЦИИ
Бог — активная сторона. Пока люди рассуждают, есть Бог или нет, отвечает Он им или нет, Он — действует! Неслучайно еще один французский философ, Жак Деррида, избегал в отношении самого себя любых определений: атеист, скептик, гностик и так далее.
Аргументировал он это следующим образом: «Представьте, например, что я атеист и утверждаю, что Бог — это Великая иллюзия. Почему великая? Хотя бы потому, что на основе ее люди создавали великие цивилизации. Науке не известна ни одна цивилизация, которая бы началась от атеистического импульса. Атеизм — это очень позднее явление. А все культуры начинаются как религиозные, как результат Великой иллюзии. Но тогда возникает вопрос: что же это за иллюзия такая, которая позволяет создавать целые культурные миры и цивилизации?
Выходит, что эта иллюзия обладает какой-то невероятной и вовсе не иллюзорной силой! Давайте для простоты назовем эту силу Богом, и тогда вопросы ее иллюзорности будут для нас не столь важны». Для Деррида Бог — это не идея, а наш опыт проживания событий — опыт встречи с Другим.
ЭММАНЮЭЛЬ ЛЕВИНАС: ФИЛОСОФИЯ ДРУГОГО
В моей жизни тоже было несколько подобных знаковых встреч… У Мандельштама есть такая строчка: «Я дружбой был, как выстрелом, разбужен». Примерно так же я был «разбужен» встречей с этическим философом, професором Сорбонны Эмманюэлем Левинасом. Это была встреча с проблемой Другого и диалогичностью бытия. Это немного странно, потому что в Харькове меня окружали замечательные последователи «диалогиста» Михаила Бахтина, например Игорь Соломадин, который сейчас живет и работает в Праге.
Кстати, школа диалогистов вообще имеет мощные украинские корни. В Киеве, в одно время с нами, живет крупнейший представитель этой школы — Анатолий Валерьянович Ахутин. Когда-то он входил в круг ближайших единомышленников выдающегося философа Владимира Библера, основателя школы, занимавшейся диалогом культур.
Анатолию Валерьяновичу уже немало лет. Остается только сожалеть, что журналисты почему-то не спешат брать у него интервью… В Харькове у меня были все шансы приобщиться к идеям Бахтина и Библера. Но так уж вышло, что я уехал в Англию, и только там, в английской библиотеке, на меня снизошли лекции Левинаса. Я был потрясен, как говорят, «величием замысла»!
КАК ОСТАТЬСЯ ЧЕЛОВЕКОМ В КОНЦЛАГЕРЕ
Левинас был литовским евреем, который искренне служил немецкой философии. Во время войны он вдруг оказался в лагере для военнопленных. Когда вышел оттуда, выяснилось, что его жена и ребенок выжили, а все остальные члены семьи были убиты нацистами в концлагерях. Пытаясь осмыслить страшную катастрофу, которая случилась с Европой, Левинас развил то, что он называл философией Другого.
Она началась с одного-единственного вопроса: «Как можно остаться человеком в концлагере, где никто не собирается относиться к тебе как к человеку?» Если ты «вещь», но хочешь реализоваться как человек, что тебе нужно делать? Левинас выдвинул очень сильный и одновременно очень страшный тезис: нужно принять другого человека как Другого, независимо от того, за кого он принимает тебя. Этот Другой может принимать тебя за вещь, убивать, насиловать или скучать в твоем присутствии…
Но дело тут не в его отношении к тебе, а в твоем — к нему! Я реализовываю себя как человек только в том случае, если принимаю Другого в любом качестве его инаковости. Эта идея Левинаса кардинальным образом отличается от концепций диалога Мартина Бубера и Михаила Бахтина, для которых диалог связан с симметрией взаимоуважительных, взаимодоверительных отношений. Для них взаимность — ключевое условие диалога. Для Левинаса же философия Другого начиналась с разрыва взаимности.
ЛЕВИНАС И УКРАИНА
Но как оставаться человеком в тоталитарном государстве, когда взаимность невозможна? Левинас дает на это этический ответ. Для него этика выше метафизики. Потому что этический вопрос «готов ли я воспринимать человека как Другого в любом его качестве?» определяет все остальное — и мою онтологию, и метафизику… Конечно, это была абсолютная философская провокация, которая позволила пересмотреть философию диалога и возродить интерес к именам Бахтина, Бубера и другим.
Интересно, что в моей истории с Левинасом есть любопытное «слепое пятно». Оказалось, что в каком-то смысле он тоже харьковчанин! Он учился в гимназии Харькова, куда его семья, тогда еще Левиных, сбежала от ужасов революции — после Первой мировой войны Украина многим казалась островком спокойствия и стабильности. После окончания гимназии он вместе с семьей вернулся в родную Литву, где Левины стали Левинасами. Видимо, это и был первый опыт инаковости, который впоследствии подарил миру великого философа.
С другой стороны, я с удивлением обнаружил, что украинцы ничего не знали о Левинасе. В Украине был один-единственный человек, который им занимался, — выдающийся философ-этик Виктор Аронович Малахов, который сегодня живет в Израиле. Его вклад в современную украинскую философию трудно переоценить.
Неслучайно, говоря о ней, называют, как правило, три фамилии — Поповича, Крымского и Малахова. Для меня Левинас стал той «задней дверью», через которую я пришел к философия Другого. На советском и постсоветском пространстве в основном все шли через «главный вход» — через Бахтина и Бубера.
ЛЕВИНАС И ВАТИКАН
Христианская рецепция Левинаса оказала огромное влияние на философию и богословие. Например, главным представителем всемирного фан-клуба Левинаса оказался папа Иоанн Павел II. Левинас стал первым в истории Римско-католической церкви иудеем, которого пригласили на аудиенцию к папе в Ватиканский дворец. Впервые для гостя за папским столом подавалась кошерная еда. После этого визит Левинаса стали освещать во всех католических институтах Европы.
Хотя сам мыслитель довольно настороженно относился к христианству, возлагая на него часть ответственности за трагедию XX века. Конечно, Левинас — это во многом иудейский философ. Так же, например, как Бубер или Деррида. Но это является еще одним подтверждением величия его мысли, которая стала важнейшей составляющей философствующего самосознания Европы.
Левинас оказался чуть ли не единственным европейским философом, который придавал постмодернистским темам не постмодернистское измерение. Например, когда речь шла о плюральности мира и гетеротопии. Он определял их не так, как это делали постмодернисты, а через философию Другого, сохраняя при этом этику, ответственность, актуальность политического, экономического, социального, культурного звучания. Осмыслением философского наследия Левинаса я занимаюсь уже более 30 лет. Мне необычайно интересно и важно понять, как через его идеи можно определять современность.