О новой религиозности и заговоре мёртвых против живых
Александр Филоненко / Фото из личного архива
КРАТКИЙ ПРОФИЛЬ
Имя: Александр Семенович Филоненко
Дата рождения: 18 октября 1968 года
Профессия: украинский православный теолог, публичный интеллектуал, доктор философских наук
Зачем современному миру богословие? Православный теолог и доктор философских наук Александр Филоненко считает, что в исторической точке, в которую движется человечество, без богословия не обойтись. На наших глазах рождается новая религиозность, которая изменит все — науку, искусство, образование… Этой публикацией Huxley открывает серию интервью с выдающимся украинским богословом.
БОГОСЛОВИЕ ВОЗВРАЩАЕТСЯ
Богословие, безусловно, невозможно помыслить себе ни в советской, ни в постсоветской истории. Тем не менее я — человек постсоветского времени, который открыл для себя христианство. Источник моего интереса к богословию находится в Англии. Однажды я совершил открытие: в каждой европейской стране, во многих университетах существуют богословские факультеты, которые играют заметную роль в науке и культуре.
Мне кажется, на постсоветском пространстве до сих пор пропускают что-то важное, упорствуя в заблуждении, что богословие к знанию не имеет никакого отношения, а потому его не стоит преподавать в университете. Украина, правда, это заблуждение преодолела. В стране академическое богословие развивается. Но богословие не просто возвращается, оно возвращается в новых формах.
Мы веками привыкали к тому, что академическое богословие конфессионально. Оно необходимо, чтобы помочь человеку определиться со своей конфессиональной идентичностью. Но для меня здесь важен другой аспект — академическое богословие способно быть универсальным медиатором между всеми дисциплинами — искусством, наукой, гуманитаристикой, политикой, экономикой…
НИЩЕТА ПОСТМОДЕРНИЗМА
Богословие открывает и структурирует пространство междисциплинарного диалога таким образом, что в центре университетского «космоса» появляется человек. А его без богословия понять трудно. Кризис современного университета — это прежде всего кризис единства: разрозненные знания не соотносят себя ни с какой архитектоникой. А принцип единства — это принцип антропологический, который в богословии реализуется через продумывание вертикали.
Мне представляется, что это продумывание невозможно остановить или чем-нибудь заменить. Даже идея Ницше о том, что «Бог умер» не смогла здесь поставить точку. Через некоторое время в Париже придумали продолжение сюжета: «Ницше умер! Подпись: Бог». Не менее остроумно высказался и Вуди Аллен: «Бог умер, Ницше умер, Маркс умер. И мне тоже что-то нездоровится…»
Как только мы отказываем богословию в праве на знание, из картины мира исчезает человек. Человеку начинает «сильно нездоровиться», потому что без богословия непонятно, кто он вообще такой?! Именно это и произошло в постмодернизме. Я думаю, что с осознания его нищеты, которое стало приходить еще в конце 90-х годов прошлого века, я и начал складываться как философ. Мне представляется, что человечество входит в какую-то новую эпоху, где религия и богословие окажутся исключительно важны в качестве «собирающих осколки» единого знания дисциплин.
МЕТАМОДЕРН: РЕАБИЛИТАЦИЯ ВЕРТИКАЛИ
Точку, в которую все мы движемся, часто неосторожно называют метамодернизмом — тем, что наступает после постмодернизма. Но здесь важны не термины, а смыслы. Например, в этой точке вам будет очень трудно найти атеиста. Даже сейчас мне в моем окружении трудно найти человека, который бы полностью отрицал «вертикаль».
Если говорить метафорически, думаю, все просто немного устали от постмодернистского «плоского мира». Слухи о тотальной секуляризации современного общества оказались сильно преувеличенными. Социолог Питер Бергер, который, собственно, и придумал теорию секуляризации, вынужден был за нее извиняться. Потому что никакой секуляризации как глобального тренда на планете Земля не прослеживается.
Да, религия и религиозность принимают другие формы. Но это не секуляризация! Мне кажется, на выходе из постмодернизма богословский язык выступает медиумом, создающим пространство диалога между различными дисциплинами, которые сейчас не контактируют.
«ТРЕТЬЯ КУЛЬТУРА» И НОВАЯ РЕЛИГИОЗНОСТЬ
Я очень люблю американца Джона Брокмана. Этот «литературный продюсер» выдвинул идею так называемой «третьей культуры». Он предложил путь преодоления пропасти между «двумя культурами» — физико-математическими научными дисциплинами и гуманитарными науками, которые стали все больше расходиться после Второй мировой войны. На это, в частности, указывал британский ученый Чарльз Перси Сноу.
Так вот, Брокман не просто говорил о «третьей культуре», он сам ее создавал. Благодаря этому великому популяризатору науки стали широко известны такие фамилии, как Хокинг, Пинкер, Пенроуз… Для Брокмана «третья культура» — это почти святое, но вот религии при этом для него не существует.
Здесь мы с Брокманом расходимся. Я полагаю, что «третья культура» разворачивается как культура новой религиозности. И ее очень интересно и важно понять, описать, продумать, потому что человек нуждается в религиозном. Опять-таки это скорее про антропологию, а не про конфессии.
В недавнем прошлом быть религиозным в первую очередь значило быть конфессиональным. Современный же человек открывает религиозное раньше, чем открывает конфессию. Мы видим сейчас множество религиозных людей, которые не могут сказать, к какой конфессии они принадлежат. Одни никак не могут определиться. Другие не понимают, зачем вообще им это нужно.
МУЗЕЕФИКАЦИЯ СОВРЕМЕННОСТИ
Говоря о проблеме современного конфессионализма, можно провести аналогию с современным искусством. Галерея Saatchi в Лондоне возникла в 1985 году из неприятия музеефикации художника, как пространство, альтернативное музею. Было заявлено, что Tate Modern — название одной из крупнейших художественных галерей мира — звучит как нонсенс. Потому что modernus с латинского переводится как современный. Но что значит — «музеефицировать современность»? Современный музей — это же полнейший абсурд!
В результате Saatchi развернули альтернативное пространство, чтобы показать — искусство принципиально не музеефицируется, если оно живое. Нужно сказать, что спор между двумя лондонскими галереями весьма оригинально, хотя и невольно для самого себя, разрешил украинский художник Борис Михайлов. В один год он устроил две выставки. Одну — в Saatchi, другую — в Tate Modern. То есть появилась фигура современного художника, для которого это противопоставление не работает.
Я понимаю людей, которые называют себя метамодернистами, хотя само это определение считаю не очень удачным. Они делают нечто очень похожее на ту работу, которую проделал Михайлов, — выводят культуру не из оппозиции, не из полярности, а из какой-то третьей точки — «третьей культуры». Современный человек раньше открывает живую жизнь, чем музей. Он изначально религиозен, а уже потом конфессионален.
ПОРА ВЕРНУТЬ В МУЗЕИ МУЗ
Продолжая говорить о музеях, нужно сказать, что это очень украинская тема. Когда началась война, многие музеи в Украине закрылись. Чтобы сохранить коллекции, прибегли к «консервации» — ужасное слово! Возник парадокс: во время войны искусство должно выполнять свою главнейшую функцию — вдохновлять, а оно, видите ли, «на консервации». Оказалось, что музейщиков это очень устраивает. Потому что концепция музея описывается тремя словами — сохранять, исследовать, популяризировать.
Все современные музеи именно этим и занимаются. Но вот только «сохраняют» они искусство от кого и зачем? Музей представляет собой службу по сохранности искусства, по защите его от живых во имя мертвых. При этом проигрывают и живущие ныне, и будущие поколения. Как прервать этот заговор мертвых против живых? Есть ли вообще для живых людей место в музейных концепциях? Оказалось, что нет.
И тогда мы вместе с теми киевскими музейщиками, которые осознали эту проблему, начали думать: что же все-таки такое современный музей? И, конечно, вернулись к началу — к слову «музы». Изначально музей — это обитель муз. Это пространство, где человек открывает в себе голод по полноте жизни. Он должен черпать в музее вдохновение! Но если в музее музы не живут — это не современный музей.
Метамодернистские проекты современных культурных пространств — именно про возращение в музей муз. И, конечно, они тем самым возвращают подобным пространствам настоящую, серьезную религиозность.